Дома смерти. Книга IV - Алексей Ракитин

событиях той ночи — из них следует, что граф вообще не поднимался с кровати и не прикасался к чужому коту — он позвал Жоржа, тот якобы вошёл в комнату, сам стащил злосчастного кота вниз и ушёл спать.

Судя по всему, первоначальные показания Жоржа де Висдело-Гимбо были точны — тот действительно не видел графа после своего отъезда из дома приблизительно за два часа до полуночи. Когда Жоржа доставили в полицию и стали спрашивать о событиях ночи с 7 на 8 июля, молодой человек, не зная, что следует говорить, сказал правду. Впоследствии ему разъяснили опасность его слов, разрушавших alibi графа, и Жорж свои показания подкорректировал. Не лишён интереса ответ на вопрос, кто мог объяснить Жоржу необходимость такой корректировки и подсказать нужные формулировки, но этот ответ вряд ли кому-то покажется неразрешимо сложным. В действительности соответствующим образом подучить Жоржа могли как адвокаты графа, так и детективы Рэймонда Шиндлера, привлечённые леди Нэнси.

Как бы там ни было, Жорж де Висдело-Гимбо изменил свои первоначальные показания на прямо противоположные и тем самым обеспечил alibi двоюродному брату. Главный обвинитель сильно напирал на свидетеля, стремясь дезавуировать его новые утверждения, но Жорж держался стойко и запутать себя не позволил. Это был, безусловно, большой успех защиты, и потому не надо удивляться тому, что Годфри Хиггс вообще не стал допрашивать этого свидетеля. Вместо него перекрёстный допрос провёл Эрнест Каллендер, помощник, но допрос этот оказался совершенно формальным. Были заданы буквально три вопроса из категории «ни о чём», Жорж на них без раздумий ответил, и Каллендер поблагодарил свидетеля за участие в процессе.

Очень интересным оказался «парад свидетелей» защиты, если можно так выразиться. Годфри Хиггс начал вызов «своих» свидетелей 29 октября с… повторного вызова капитана Баркера, да-да, того самого криминалиста, что в начале процесса немало попотел на свидетельском месте. Хиггс отдавал себе отчёт в том, что Фрэнк Конвэй довольно удачно защитил работу Баркера, и теперь следовало нанести ответный удар.

Мы можем не сомневаться в том, что капитан полиции Майами ничего хорошего от повторного допроса не ждал, но то, что произошло в действительности, оказалось хуже самых мрачных предположений. Адвокат всласть поиздевался над американским криминалистом, причём острых моментов в ходе почти часового допроса оказалось множество.

Вот замечательный образчик того, как протекал допрос Баркера 29 октября.

Хиггс: Вы когда-либо представляли суду отпечатки пальцев без фотографии того места, где они были обнаружены?

Баркер: Много раз…

Хиггс: Назовите хоть один такой судебный процесс.

Баркер (после паузы): Не могу…

Дальше — больше! Адвокат перешёл к разбору карьеры Баркера и попросил капитана сообщить суду, откуда он пришёл на должность начальника Криминалистического бюро полиции Майами. Баркер заявил, что на протяжении полугода работал в кадровой службе Департамента! Безусловно, работа с личным составом — это очень важный участок полицейской работы, но где криминалистика, а где — кадровая служба…

Продолжая допрос свидетеля, адвокат попросил того сообщить, осматривал ли он спинку кровати, на которой покоилось тело убитого баронета, и видел ли он там отпечатки пальцев. Капитан Баркер ответил отрицательно — изножье кровати капитан не осматривал. Адвокат попросил уточнить, находил ли капитан ещё какие-либо отпечатки пальцев или ладоней, помимо единственного отпечатка графа де Мариньи? Баркер снова ответил отрицательно.

Тогда Хиггс задал ещё один в высшей степени обоснованный вопрос, связанный с дактилоскопированием как домашней прислуги, работавшей в поместье «Уэстборн», так и всех тех, кто входил в спальню убитого баронета в первой половине дня 8 июля. Самые проницательные читатели догадаются, каким оказался ответ криминалиста — разумеется, отрицательным!

Эта показательная порка убедительно продемонстрировала пугающе низкий уровень профессионализма американского криминалиста. Похоже на то, что Эдвард Баркер вообще не искал отпечатки пальцев посторонних — его интересовали «пальчики» только одного человека. Обнаружил ли он их в действительности, и являлись ли они на самом деле кровавыми, не знал никто, кроме одного только капитана Баркера. Обвинение предлагало поверить этому человек на слово, а адвокат Хиггс логично и аргументированно ставил утверждения капитана американской полиции под сомнение.

Работу адвоката на этом процессе нельзя не признать блестящей, однако суд ещё не был закончен.

Другим интересным свидетелем защиты стал сам граф де Мариньи. Свидетельствовать в собственную защиту — это очень серьёзное испытание для психики любого человека, и именно поэтому опытные адвокаты рекомендуют клиентам, демонстрирующим завышенную самооценку, самонадеянность или низкую степень самоконтроля, хранить молчание и не участвовать в процессе. Вместе с тем желание обвиняемого ответить на вопросы и лично отвести все подозрения в свой адрес производят на присяжных и судей очень хорошее впечатление. Если подсудимому удаётся с честью пройти испытание свидетельским креслом, то это сильно повышает шансы на оправдательный вердикт.

Поначалу граф де Мариньи отказался свидетельствовать по собственному делу, однако адвокат сразу же оговорил возможность переменить это решение. Строго говоря, право отказаться от молчания и дать показания имеется у подсудимого вплоть до того момента, пока присяжные не удалятся в совещательную комнату. Годфри Хиггс, видимо взвесив все «pro-" и «contra-», ближе к концу процесса склонился к тому, чтобы предоставить подзащитному слово. На всём протяжении суда де Мариньи вёл себя очень рассудительно и сдержанно, никак не реагировал на острые моменты и, казалось, ему по силам выдержать в высшей степени неприятное испытание.

Граф, сбривший в октябре свою легкомысленную бородку, во время дачи показаний всё время оставался собран и очень аккуратен в выражениях. Задача перед ним стояла нетривиальная — де Мариньи не мог допускать явных выпадов в адрес родителей своей жены, а между тем ему требовалось неким образом объяснить собственные весьма неблаговидные высказывания в адрес баронета.

Граф Альфред де Мариньи свидетельствовал по собственному делу. Это был неглупый человек, прекрасно сознававший ту опасность, в которую он ставил самого себя, соглашаясь занять свидетельское место.

Обвиняемый весьма пространно рассказал о своём знакомстве с юной леди Нэнси Оакс в Нассау в самом начале 1940-го года, о том, что никогда не пытался преследовать девушку и, вообще, не имел на неё никаких видов до тех самых пор, пока не повстречал её в Нью-Йорке весной 1942 года. Граф настаивал на искренности своих чувств и утверждал, что никогда не брал денег от тестя и тёщи и содержал молодую жену на собственные средства. Он явно давал понять, что не является «охотником за приданым» и никакого приданого за Нэнси Оакс вообще не получал.

Продолжая своё повествование, граф рассказал о том, как столкнулся с отчуждением сэра Гарри и леди Юнис, причём причину негативного отношения к себе он якобы не знал и даже не